лучНИКИ
Дорогой Алексей Владимирович!
Горячо и нежно любимый, глубоко почитаемый наш Творец!
Не примите это звание как простую, а тем более официальную, дань уважения к Вашему творчеству — Вы действительно, в абсолютно прямом смысле, наш творец, создатель, некогда (каждому в свое время) вдохнувший жизнь в плоские тени на белом экране. Мы, плоть от плоти Вашей, разнесенные сюжетами жизни и кино по разным временам, странам и социальным уровням, собрались сегодня здесь, на странице академической «Ники», по исключительно важному поводу — отметить Ваш юбилей, Ваше достойное семидесятипятилетие. А собрал нас — кто бы Вы думали? — несомненно, самое лучшее (наверное, потому что совершенно похож на Вас) Ваше творение — умный, мужественный, сильный, добрый и просто красивый человек, настоящий мужик, оставшийся, при всех своих колоссальных достоинствах, скромным и деликатным и, в отличие от Москвы, верящий слезам. Ну, конечно, Гоша! Кто же, кроме него, мог, не чинясь и не красуясь, позвонить или написать: мол, так и так, мужики, каждый из нас хлебнул в достатке славы и известности, а некоторые пожинают их плоды и сейчас, но мы же не иваны, не помнящие родства, — все мы русские люди, все мы следуем главной заповеди «Превыше себя и превыше всего почитай своих родителей».
И вот мы собрались. Рабочие парни Алеша Журбин и Саша Румянцев, революционеры и мятежники Павел Власов, Тибул и Трубецкой, воины Великой Отечественной инженер Борис и доктор Устименко, интеллигенты российские — чеховский Гуров, толстовский Протасов, булгаковский Голубков и советский — Гусев. Разумеется, и Гоша — куда же мы без него? В общем, все кто смог — остальные затерялись на пыльных полках фильмотек и хранилищ. Они не виноваты — время такое: не всем сегодня удается встретиться со зрителями, а мы, которым нет-нет да улыбнется это счастье, ничем не можем им помочь и всем нам вместе остается лишь надеяться на лучшее будущее.
Собрались мы, дорогой Алексей Владимирович, чтобы не только поздравить Вас со славной датой, — это, разумеется, делаем с превеликим удовольствием — а низко Вам поклониться и сказать, что благодарны бесконечно за подаренную нам Вами жизнь, которая, мы уверены, будет продолжаться еще многие-многие годы. Потому что, рожденные Вами, все очень разные, но объединенные великим умением — любить и быть любимыми, мы встречаемся с новыми поколениями зрителей и остаемся жить в их сердцах — большей радости и желать не надо.
Мы хотим также сказать, что эта наша жизнь — она и Ваша. Что, вложив в нас свою прекрасную благородную душу, отдав нам свою любовь к людям, отразив в наших чертах неповторимые черты своей уникальной личности, Вы всегда будете находиться рядом с нами. Ибо воистину сказано: чем больше отдаешь, тем больше получаешь.
Творите и дальше в полную силу! Чем будет больше нас, Ваших созданий, тем больше вернется к Вам любви и признательности зрителей — этой животворной всепобеждающей силы.
С глубочайшим уважением и бесконечной любовью
ВАШИ ГЕРОИ
советНИКИ
ВСЕ НА ВЫБОРЫ
17 октября впервые после летних каникул состоялось заседание Совета Российской Академии кинематографических искусств «НИКА». О том, какие вопросы обсуждали на заседании и какие решения были приняты, рассказывает ответственный секретарь Академии Ирина Мышкина.
- Это было рабочее заседание Совета, на котором решались организационные вопросы, накопившиеся за лето. И главный вопрос, конечно, о подготовке к выборам Президента Академии. Хочу напомнить, что в момент реорганизации Академии, Президентом был избран Эльдар Александрович Рязанов. Сделано это было в соответствии с Уставом. В нем предусмотрен переходный период. Вот в этот период Рязанов и возглавил Академию.
Сейчас настал момент, когда члены Академии должны выбрать Президента на следующие три года. Перевыборы пройдут одновременно с голосованием по конкурсу и тоже в два этапа. Схема голосования знакомая: на первом этапе в результате «мягкого» рейтингового голосования можно выбрать одного, двух или трех кандидатов, а на втором – одного из трех. Набравший наибольшее количество голосов и станет Президентом Академии.
Членам Академии следует внимательно следить за нашей рубрикой «вНИКАйте!». В следующих номерах газеты мы вернемся к этому вопросу и напишем о нем более подробно.
А пока члены Совета единодушно решили, что покидать президентское кресло Эльдару Александровичу рано, ведь срок его полномочий был немногим более года, а его опыт и принципиальная позиция во многом определили политику Академии. Члены Совета просили Рязанова не исключать свою кандидатуру из списка претендентов и выразили надежду, что академики прислушаются к их мнению и поддержат кандидатуру Эльдара Александровича.
Также на заседании был утвержден план мероприятий «НИКИ» и дата Торжественной церемонии. Она будет проходить 23 апреля.
Еще один важный вопрос, который обсуждался на Совете – прием новых членов Академии. Список кандидатов утверждается членами Совета, а решение о приеме принимается при условии личного согласия рекомендуемого кинематографиста. В список новых членов, опубликованный в этом номере газеты, вошли и лауреаты Премии за 2002 год, которые подтвердили свое согласие участвовать в работе Академии.
Третий год «НИКА» выплачивает стипендии «профессионально перспективным и творчески активным», как сказано в приказе ректора, студентам ВГИКа. Договор о том, что семь будущих кинематографистов будут ежемесячно (с 1 сентября 2003 года до 1 июля 2004 года) получать «академическую» стипендию в размере 500 рублей, был подписан на заседании Совета директором АНОК «НИКА» Игорем Шабдурасуловым и ректором ВГИКа Александром Новиковым.
Стипендиаты «НИКИ»
Режиссерский факультет
Елена Антипова – 5 курс, мастерская А.Ю.Ханютина
Операторский факультет
Николай Смирнов – 4 курс, мастерская С.Е. Медынского
Актерский факультет
Ангелина Вялкова – 4 курс, мастерская В.М.Соломина
Сценарно-киноведческий факультет
Мария Безенкова – 5 курс, киноведческое отделение
Тимур Газиев – 4 курс, мастерская Ю.Н.Арабова
Художественный факультет
Галлия Садарова – 5 курс
Экономический факультет
Галина Каськова – 5 курс
унНИКАльно
МИНИСТЕРСТВО КУЛЬТУРЫ РФ
КИНОАССОЦИАЦИЯ «ЛЕНФИЛЬМ»
К И Н О С Т У Д И Я
П Е Р В О Г О И Э К С П Е Р И М Е Н Т А Л Ь Н О Г О
Ф И ЛЬМ А
197101 Санкт-Петербург, Каменоостровский пр.,10
В оргкомитет кинематографической премии «Золотой орел»
18 ноября 2003 г.
Уважаемые господа!
Обращаемся к Вам за разъяснениями по поводу появившегося сегодня сообщения о том, что наша кинокартина «Последний поезд» участвует в трех номинациях «Золотого орла».
Хотели бы напомнить Вам, что 31 октября с.г. около 10.00 в адрес оргкомитета нами был послан факс за подписью режиссера-постановщика с отказом от участия в конкурсе. Текст факса, состоящий из одного предложения, не дает никаких оснований для его двусмысленного толкования. Поэтому сегодняшнее сообщение, скорее похожее на провокацию, вызывает у нас возмущение.
Во избежание недоразумений такого рода мы заявляем еще раз, что отказываемся от участия в конкурсе «Золотой орел» по всем номинациям, по которым без нашего ведома фильм был заявлен.
С уважением,
А.А. Герман, кинорежиссер
В.М. Извеков, директор киностудии «ПиЭФ»,
продюсер фильма «Последний поезд»
Мы встретились с Алексеем Германом-мл. совсем по другому поводу. В рубрике «наследНИКИ» декабрьского номера нашей газеты готовится интервью с ним. Говорили, естественно, о кино и, конечно, о Венецианском фестивале, где фильм Алексея «Последний поезд» был удостоен специального упоминания жюри.
Через несколько дней звонок из Питера: «В анкете премии «Золотой орел» мой фильм фигурирует в трех номинациях. Но, и я лично, и студия отказались участвовать в конкурсе. Мне бы хотелось, чтобы об этом узнали члены Академии «НИКА».
Мы выполняем просьбу режиссера и публикуем письмо, направленное им в адрес оргкомитета премии «Золотой орел».
Пять дней, которые потрясли Штутгарт
Начало сентября.
В одно прекрасное утро на афишных тумбах, заборах и прочих предназначенных для наклеивания рекламы поверхностей города Штуттгарта появляется плакат, выдержанный в бело-сине-красной гамме (государственный флаг?). На ошеломленных прохожих глядят два глаза, скажем так, весьма условных глаза, не то просто удивленных, не то настороженных... А может быть, удивленно-настороженных.
Текст: Дни российского кино в Штуттгарте, время проведения: 24-28 сентября. Организаторы: Filmbüro Baden-Württemberg (Германия) и Академия кинематографических искусств «НИКА» (Россия).
В газете «Вести Баден-Вюртенберга» интервью с художественным руководителем Дней российского кино «KINOBLIK» Анастасией Александровой о грядущих событиях и фотография убегающей от танка Виктории Толстогановой. Заголовок «Русские идут!»
24 сентября, вечер.
Кинотеатр Metropol Stuttgart.
Тепло. Поэтому можно выйти из переполненного фойе на улицу с бокалом шампанского, или как называют этот напиток здесь, зекта, послушать смесь русского с немецким, подивиться двуязычию, порадоваться тому, что «столько народу привалило».
Александр Миндадзе прямо из «гущи событий» звонит Алексею Учителю в Чикаго (его фильмом открывается фестиваль): «Слышите, Алексей, что здесь творится! Все пришли смотреть Ваш фильм!»
Ну что ж, еще совсем немного, сейчас все рассядутся по уютным креслам – и начнется! Но вместить всех желающих зал не может, и устроители, отложив на некоторое время церемонию открытия, предлагают стоящим по стеночкам перейти в другой зал и посмотреть другой фильм. В конце концов, все как-то утрясается, и студент Московской консерватории Андрей Коробейников извлекает первые звуки из фортепиано, стоящего прямо у авансцены.
Ведущий вечера, штуттгартский актер Alexej Boris, свободно владеющий как русским, так и немецким языком, представляет гостей фестиваля, после чего следует официальная часть.
Организаторы - руководитель Filmbüro господин Oliver Mahn и Анастасия Александрова - благодарят всех, кто помог фестивалю состояться, бургомистр Штуттгарта госпожа Müller-Trimbusch обещает и в дальнейшем поддерживать проект, а генеральный консул Российской Федерации господин Г. Геродис просто рад возможности посмотреть новейшие работы мастеров из России.
После этого фильм Алексея Учителя «Прогулка».
А ночью в ресторане Дома кино – банкет! Тоже неплохо...
25 сентября.
На следующий день от «Прогулки» питерской – прогулка по столице земли Баден-Вюртемберга: городская картинная галерея, Оперный театр, памятник кайзеру Вильгельму II. Гид рассказывает о том, что во время войны город был полностью уничтожен авианалетами союзников, все, что предстает перед глазами теперь - поздняя реставрация. «Все равно красиво!»
Около дома-музея Гегеля - дегустация сначала молодого вина (только начался сезон), потом всех и всяческих иных его сортов. Баден-Вюртемберг – земля винная.
Далее - поездка на трамвайчике вверх, на Eugenplatz, с которой открывается панорама на расположенный в низине меж холмов город Штуттгарт.
Фестивальная программа тем не менее идет своим чередом. После показа «Охоты на ангела» у Андрея Осипова встреча со зрителями.
Это событие дня: то, что фильм принят зрителями «на ура» не смущает специально пришедших на сеанс приверженцев антропософии – сотрудники Вальдорфской школы весьма яростно выступают, обиженные упоминанием в данной работе имени господина Штайнера в определенно негативном свете.
Само собой, подобные всплески активности работают как реклама – через несколько дней на другой фильм Осипова «Голоса» просто не пробиться.
26 сентября.
На сегодня запланировано путешествие. И не просто, а поездка в Баден-Баден. Или, как его уже успели остроумно прозвать «Бардин-Бардин».
Основное впечатление по приезду :«Понятно, почему все они сюда стремились...»
День солнечный, город великолепен, вроде как и не немецкий, а южный, курортный, в цветах, в атмосфере покоя и ничегонеделания...
К термам Каракаллы решено не идти – «умный в гору не пойдет» (Баден-Баден, как и Штуттгарт тоже расположен на холмах).
А вот - восторженные возгласы у совершенно обычного дома: «Видите табличку? Это же дом, где Достоевский жил!» «Да, вот тут-то он и... диктовал все... госпоже Сниткиной...» «А казино где? Должно быть недалеко...» «Да вот, стрелочка указывает, курзал, это где воды целебные, там же рядом. Все не отходя от кассы, и здоровье, и рулетка!».
Направление – на казино. Мимоходом – памятник канцлеру Вилли Брандту, ряд отелей с флагами всех стран на фасадах, мороженое. Войти в казино оказывается непосильной задачей – подводит одежда. Джинсовым костюмам даже арендованный галстук не помогает...
27 сентября
Встречи со зрителями: сначала Гарри Бардина на программе его анимационных фильмов во главе с «Чучей», а потом – Александра Миндадзе перед «Магнитными бурями».
Вопросы, ответы... «Есть ли будущее у российского кинематографа?» «А разве у него нет настоящего? Ну, если поговорить на эту тему, то приходите на Круглый стол, он как раз сегодня в четыре часа».
Круглый стол возглавляется господином Шлегелем и ведется на русском языке (для гостей фестиваля опять синхронный перевод). Ведущий для начала высказывает свою точку зрения на развитие российского кино и утверждает, что время и место для проведения мероприятия выбраны как нельзя лучше. Ведь именно здесь в 29-ом году выступал Дзига Вертов (на идиш перед немецкой публикой!) Приятно слышать и то, что по мнению Шлегеля, «2003 год будет вписан в историю российского кинематографа золотыми буквами».
Ну что ж, поживем, увидим…
28 сентября, 11 утра.
В Literaturhaus презентация немецкого издания книги Марины Тарковской «Осколки зеркала».
Марину Арсеньевну удалось уговорить читать отрывки из своей книги с большим трудом («Знаете, я всегда плачу...»), главы на немецком читает переводчица Мартина.
Марина Арсеньевна в итоге с собой совладала, зрители слушают (немцы вообще очень любят литературные чтения, в многочисленных библиотеках постоянно что-то читают вслух, а вот театр, к примеру, менее популярен... Хорошо хоть, что у нас кинофестиваль!)
Геннадий Сидоров приезжает, аккурат к показу своего фильма.
Его «Старухи» становятся восклицательным знаком в конце фестиваля.
Все-таки атмосфера – главная составляющее любого события, что уж тут говорить о фестивалях, да еще кино, да еще российского, да еще в Германии!
К сожалению, праздник не может длиться вечно. Пяти дней – нормальный срок для потрясения весьма патриархальной столицы Баден-Вюртемберга.
Дни российского кино в Штуттгарте прошли на ура, и пусть, как говорится, тот бросит меня камень, кто скажет, что суть не в этом.
Начало октября
Штуттгарт, молочное кафе на Lautschlägerstrasse.
Теперь уже можно совершенно спокойно побеседовать с Анастасией Александровой. Огромные чашки кофе с молоком, дым сигарет.
В беседе выясняется, что кроме зрителей фестивалем остались довольны и городские власти, проект признан удачным.
Поэтому в январе открывается Русский Киноклуб, опять-таки под эгидой Академии «НИКА». Теперь рассказывать любителям кино в Баден-Вюртемберге обо всех российских новинках, организовывать ретроспективы и выставки, устраивать встречи с известными деятелями кино России пост-советского пространства можно будет регулярно!
Владислав Граковский,
Штутгарт
КОСМОС КАК ПРЕДЧУВСТВИЕ
В съемочной группе фильма «Космос как предчувствие» собрались сразу четыре лауреата "НИКИ" - режиссер Алексей Учитель, оператор Юрий Клименко, исполнитель главной роли Евгений Миронов и автор сценария Александр Миндадзе.
- Скажите, Александр Анатольевич, о чем Ваш сценарий?
- Не буду раскрывать всех секретов, скажу только, что действие происходит в 1957 году в приграничном северном городке. Для побега из страны портовый рабочий Герман использует знакомство с любовницей-офицанткой, пытаясь остаться на борту иностранного судна во время банкета. Маскируя свои намерения, перебежчик придумывает фантастическую по тем временам идею полета человека в космос, к которому он якобы готовится, выполняя задание государственной важности. Ложь и уловка оказываются предвидением будущего.
Павел же, главный герой истории, жених официантки и приятель перебежчика, не догадывается о происшедшем и продолжает напрасные поиски исчезнувшего друга, к которому успел привязаться.
Воспоминания о далеком 57-м, годе счастливого неведения и простодушия, остались самыми яркими жизненными впечатлениями Павла.
Снимает фильм оператор Юрий Клименко, в главных ролях Евгений Миронов и молодые актеры, уже знакомые зрителям по фильму Учителя «Прогулка», Евгений Цыганов и Ирина Пегова.
- Сейчас в прокат вышли сразу два фильма по Вашим сценариям «Магнитные бури» режиссера Вадима Абдрашитова и «Трио» Александра Прошкина. Расскажите, пожалуйста, об этих работах.
- Действительно, премьеры этих фильмов уже состоялись. В прессе были рецензии, да и многие члены Академии, я надеюсь, успели посмотреть эти картины.
- А над чем Вы сейчас работаете?
- Я, как человек суеверный, не люблю рассказывать о новой работе, пока она не будет завершена. Но работа идет.
СТРАСТИ ПО МАРИНЕ
Лауреат «НИКИ» 2001 года Андрей Осипов заканчивает съемки последней части трилогии «Легенды Серебряного века», первые два фильма которой «Голоса» и «Охота на ангела» посвящены поэтам Максимилиану Волошину и Андрею Белому. Незадолго до поездки в Штутгарт на фестиваль «Киноблик» Андрей вернулся из Крыма, где проходили съемки некоторых эпизодов новой картины.
- Крым – лучшее место на земле. Но не тот, туристский, курортный, а малоизвестный – бухточки, горные тропки, пустынные пляжи, степь между Феодосией и Керчью, где можно ночью слушать и слышать Черное и Азовское море одновременно, вдыхать запах полыни, яблок, водорослей и видеть над головой необыкновенное звездное небо. Ведь не зря Крым притягивал к себе стольких людей – Волошин, Паустовский, Грин, Булгаков, Мандельштам, Цветаева…
Наш новый фильм называется «Страсти по Марине». Он завершает трилогию, посвященную Серебряному веку. Снимаем на студии «Риск», автор сценария Одельша Агишев, оператор Ирина Уральская, продюсер Наталья Желтухина. Хочу пригласить актеров Евгения Миронова, Александра Балуева, Евгению Добровольскую. Мы с ними уже работали не один раз.
Когда-то, представляя фильм «Охота на ангела» я говорил, что для меня Волошин, Белый, Цветаева не совсем люди. Они некие трансляторы, космиты. Они жили по другим законам. Пытались увидеть в видимом – невидимое, в конечном – бесконечное. Наверное, поэтому и своей жизнью, и своей смертью никак не вписывались в рамки обыденного. Но они притягивают нас. Мы все время к ним возвращаемся. К их стихам, прозе, к их жизни, судьбам. Также мы возвращаемся и к картинам Ван Гога, Гогена, фильмам Тарковского.
Все эти люди, по моему убеждению, не позволяют нам заблудиться в жизни, в мире бесконечных соблазнов и компромиссов, принимать вторичное за истинное. Выбрав такую позицию, я пытаюсь «войти в резонанс» с ними, «завожу» себя на погружение в их жизнь. Это помогает мне придумывать, искать, монтировать…
Марина Цветаева - посланница небес. Вся суть ее личности для меня сконцентрирована в ее же строке: «…голос правды небесной против правды земной…» Этот голос звучит и сегодня. Ведь никто не уходит, все живы, и если ты хочешь, то можешь почувствовать это. Строки поэта заставляют пульсировать наши души.
А что касается нашей работы, то не хочу раскрывать все секреты, но в отличии, например, от «Охоты на ангела», которая была сделана на архивном материале, в этой картине будет много съемочного материала. Марина писала: «Коктебель, Таруса и чешские деревни – вот уголки моей души». Будет в фильме и аспект взаимоотношений матери Марины с отцом, и период эмиграции –Прага, Париж, Берлин, отъезд на родину, трагические последние годы в России. Будет и рассказ об ее увлечениях. Цветаева не могла жить без любви. Стихи рождались из переживаний, страданий, из ее страстного неподчинения земным законам. Конечно, прозвучат в картине стихи - строки из «Поэмы горы», «Поэмы конца». Многие фотографии и кинокадры зрители увидят впервые.
ЛИРИКИ И ЦИНИКИ В ОДНОМ РОМАНЕ
Для Романа Балаяна режиссер не столько профессия, сколько образ жизни и мышления. Помню, как рассказывав однажды на интервью забавную историю, он весело рассмеялся, выпустил в потолок струйку дыма, откинулся в кресле и небрежно ткнул пальцем в сторону диктофона: "Напишешь в скобках - он смеется". Такая ситуация очень характерна для него. Хотя у Балаяна несколько достойных картин ("Бирюк", "Поцелуй", "Храни меня, мой талисман", "Леди Макбет Мценского уезда") чаще всего рассуждают о «Полетах во сне и наяву». Этот простор для сладкой рефлексии дает внутренняя перспектива самого фильма, в котором цепляет не так лицевая сторона сюжета (пошел по бабам, выпил, получил по голове), как пронизывающая дрожь паутины нервов, отвечающих, за страдания раздраенной души. Сейчас Роман Гургенович заканчивает работу над новой картиной «Ночь светла».
- Роман Гургенович, Вы в последние годы довольно успешно занимаетесь продюсированием, уже освоились в этой области?
- Я выступаю в роли исполнительного продюсера, это совершенно иное дело, мне не надо искать деньги на проекты. А продюсер тот, кто кроме всего прочего, ищет деньги. У меня же так получилось просто из-за знакомства: я предложил московской кинокомпании то, что они делают в Москве производить в Киеве гораздо дешевле, и мы нашли общий язык. Я занимаюсь продюсированием, чтобы не снимать самому кино из-за денег. Никакой другой причины нет. Из-за долгов я снял свой первый фильм, очень плохой, слава Богу, что его никто не видел.
- Какой?
- "Эффект Ромашкина". Но я навсегда запомнил это ощущение провала. Удачными своими фильмами я считаю "Поцелуй", "Полеты", "Талисман", "Леди Макбет", их бы я снимал и бесплатно, мог на это пойти.
- Хотелось самовыразиться во что бы то ни стало?
- Просто высказать, то, что у тебя на душе языком кино. Это вопрос здоровья. У художников в этом смысле как у женщин - они поплачут, и им легче становиться. Потому они и крепче мужской половины населения, что чаще плачут, и со слезами освобождаются от накопившегося на сердце.
- Вы искренне умеете признавать свои ошибки, это даже удивляет...
- Я всегда так поступал. Признавать ошибки может человек уверенный в своей профессии, который знает и умеет как надо. Поэтому будем считать, что и "Две луны, три солнца" это моя ошибка, а не Мареевой. Она как раз не виновата. В отличие от многих своих коллег я любые недостатки фильма считаю упущениями режиссера, а ни актера и сценариста. Славу делят наравне, а за неудачи только режиссер отвечает, наверное. Считаю, что режиссер вмещает в свой замысел все и отвечает за все. И не только на площадке.
- Вот-вот. Вы, по-моему, в жизни режиссер не меньше, чем на площадке.
- Ну, в жизни еще больше. В устной режиссуре, я думаю, мне и равных нет (смеется). А поскольку реальная режиссура связана с техникой, то я всегда говорю, что не очень ее люблю. Все считают, что я кокетничаю, а я тысячу раз повторяю - никакого кокетства здесь нет. А еще если летом снимать…Боже, что ж это за негритянская работа! Будто плантаторы на поле выгнали. Я больше люблю осень. И думаю, что вообще-то мысли мои всегда были осенние. Это не значит сумрачные, я хоть и южный человек, но жару и холод не выношу. Это эпикурейство у меня в органике. Тут мне ничего не надо наяривать и стараться. Оно снаружи. А вот профессия, которая требует усилий, мне уже обременительна. Почему я придумал, что в театре мне было бы лучше? Потому что там нет техники, давящей на художника. Есть режиссеры, для которых съемочная площадка и есть момент самовыражения. А я там наоборот теряю половину замысла из-за своего характера. Потому что не умею ждать, мне противно то, противно это.
- А ждать приходиться…
- Приходиться. Не мужское это занятие…
- Договорились! История кино как раз свидетельствует, что очень даже мужское, женщин-режиссеров раз-два и обчелся…
- Почему? Я считаю, что Кира Муратова и Лариса Шепитько очень сильные режиссеры, с мужскими, то есть мужественными характерами.
- Вот видите, сами же говорите - "мужественными".
- Да-а-а…Ну, скажем так, режиссура более женственная профессия. Вы путаете ее с диктатом, которому все подчиняются. А одно другого не касается. Если б я мог так же интересно выразить на бумаге, то что думаю, я бы и кино не занимался. Мне бы этого было достаточно. Я раньше умел писать. Ведь когда-то сам готовил сценарии, правда, они напоминали монтажные листы. А потом познакомился с Мережко и понял, что сценарист это отдельная профессия. Человек умеет то, о чем я и не думал. И вот тогда в одночасье даже такое несовершенное умение исчезло. Для меня важно, чтоб я сам придумал идею и фабулу, дальше ее уже разрабатывает профессионал.
- А с чего, кстати, начался ваш интерес к кино?
- Я впервые попал в кино в семь лет на фильм "Дубровский". Помню, что очень испугался, потому что там стреляли с экрана. Может, интерес к искусству у меня от матери. Она замечательно пела песни на фарси. В любом армянском селе имелся полудомашний театр, в домах и в сельских клубах. Моя мама все время участвовала в любительских спектаклях, пела в оперных спектаклях мужские партии теноров. Я, как и многие в этом возрасте, воображал себя кем-то большим, чем был на самом деле, и почему-то решил, что буду артистом, не имея на это никаких оснований, нигде не продемонстрировав своих умений. Разве что, когда родителей не было дома я пел, чтоб никто не слышал, или читал отрывки из "Отелло", из других пьес. Однажды мама застала меня, когда я довольно фальшиво плакал над какой-то ролью.
- И тем не менее, во ВГИК поехали поступать…
- Да, но опоздал, явился в августе, а экзамены закончились в июле. Когда возвратился в Карабах, главный режиссер нашего театра, сказал: "Вообрази себе, что ты закончишь ВГИК. Ну а кого ты будешь играть? Арабов, цыган…" Мне такое ограничение моей будущности не очень понравилось. А через несколько дней мне предложили стать актером вспомогательного состава, в общем, стоять в роли декораций. И постепенно я понял, что действительно артист плохой. Но про себя решил, что если артист я никудышный, то но, наверное, режиссер все-таки хороший. С чего такая глупость пришла в голову не знаю, но я в это поверил.
- Я помню, как однажды в разговоре о выборе стези мелькнуло слово "блат".
- Что было, то было. Я по блату поступил в Ереванский театральный институт. Председатель партгосконтроля Армении, он был племянником моего отчима. Я его всего два раза в жизни видел. Первый раз, пришел к нему, когда собрался поступать, и он позвонил министру просвещения и сказал: "Георг, а что у вас там в театральном институте русского факультета нет?" Тот отвечает: "Нет, был дагестанский курс, но уже выпустили четыре года назад". Он сказал: "Надо сделать, а финансирование вопрос решаемый". А второй раз явился, когда собрался переводится в Киев.
- События вашего нового фильма «Ночь светла» происходят в наши дни?
- Да, действие разворачивается в интернате для слепоглухонемых. Речь в картине идет о том, что слепоглухонемые обладают способностями, которых нет у нас, и которыми они могли бы быть полезны обществу. Кроме всего прочего есть и любовная история. Фабулу мы взяли из рассказа «Эксперимент» украинского автора Александра Жовны, а сценарий написали с Рустамом Ибрагимбековым. В главных ролях снялись Владимир Гостюхин, Ирина Купченко и молодой артист Андрей Кузичев. Меня всегда прельщала мистика и тайна. Есть неведомая нам сторона жизни, которая однажды начинает тебя притягивать. Помню, отроком в горах я встретил женщину в костюме, в орденах, но с одной рукой: пустой рукав пиджака был заправлен в карман. Я тогда первый раз в жизни увидел инвалида и три километра шел за ней, пытаясь заглянуть в лицо. Раньше в Киеве, когда церковная жизнь еще не была легальной, мог долго идти следом за монашками, а потом, попав в Рим, удивился, что они там на каждом шагу. То есть меня интересует не ущербность, а некие существующие тайны - в чем они заключаются, какие чувства во мне вызывают.
- Как-то вы рассказывали, что в 90-е году много времени провел в Париже. Что вы там делали?
- Должен был снимать фильм по сценарию Ираклия Квирикадзе. К счастью, это все лопнуло.
По крайней мере, я так считаю. Материал был интересный, но уж очень не мой. Ну и денег необходимых не смогли найти. Зато, будучи во Франции, я дал шанс своему сыну устроить там жизнь.
- И все же жаль, что шанс снимать за границей не использовали.
- Да ладно, об этом могут мечтать молодые режиссеры. А в 1988-ом году я должен был снимать в Италии "Я назову себя Гантенбайн" с Марчелло Мастрояни в главной роли. Это интересный роман Макса Фриша. Самое интересное, все, кто начинает его читать, удивляются: что он там хотел снимать? А я сделал из романа выжимку, даже не дочитав его до конца, и написал расширенную заявку. С Марчелло мы встретились под Римом. У него была причина там не появляться, и мы увиделись дома у его друга, художника. Он попросил: "Роман, расскажи, о чем эта вещь, потому что я никак не могу дочитать Фриша". Я ему изложил историю, и он очень увлекся. Но эта идея тоже скисла, потому что молодая вдова Макса Фриша захотела 600 тысяч долларов за право экранизации. На Западе часто такие вещи случаются. Это был, наверное, самый последний интересный для меня проект. Марчелло он тоже понравилась. Он сказал: "Рома, как здорово! Боже, как мне это будет интересно играть, потому что у меня мать была слепая, а отец глухой, и у меня есть масса потрясающих наблюдений". Я удивился: "Да? Ну, тогда это вообще…" Потом приезжаю в Москву, встречаюсь с Михалковым, и он спрашивает: "Как дела в Риме?" Я отвечаю: "Все нормально пока, встречались с Мастрояни и, знаешь, какую он мне потрясающую вещь сказал? Что у него мать слепая и отец глухой". Никита говорит: "А мне он рассказывал, что у него мать глухая, а отец слепой" (хохочет).
- Ну, актеры же как дети верят своим выдумкам. А кто вас с Мастрояни познакомил?
- Вначале я с ним познакомился в Доме кино в Москве, но он, наверное, тогда меня не запомнил. А потом в Риме меня свела с ним Сильвия Чекки Д"Амико, продюсер "Леди Макбет". Вообще на Западе не большая проблема познакомится. Разница в том с кем ты хочешь знакомиться: с Ван Дамом или с Клаудией Кардинале. С Марчелло мы встретились, когда я уже "Леди Макбет" сдавал, и печатал копии в Италии, поскольку это совместная картина была. Но я никогда не стремился к западным проектам, просто у меня так получалось. У меня и сейчас этой тяги нет. Зачем? Если есть интересная вещь, я могу ее и здесь снять. А счастливее всех, на мой взгляд, устроился Отар Иоселиани. Он снимает то же кино не для всех, но для него находят деньги за границей. Притом у Отара никакой пробивной силы нет, он может только усыпить собеседника, делового имею в виду. Просто это везение. Отар хорошо знает французский, потом его фильмы очень нравились Рене Клеру, который для Франции значительная фигура. Он предложил Иоселиани стажировку, протежировал. А дальше уже пошло. Во всяком случае, я так знаю эту историю. Вот судьбе Отара я по-хорошему завидую. Он ведет себя там также как и в Грузии, и как в Москве… также редко снимает.
- Прошлое столетие дало мощную когорту блистательных режиссеров, родивших в свою очередь целые направления в искусстве. Сейчас этот воздух разрежен…
- Не согласен. Сейчас пришел Кустурица, который доказывает, что снимать можно и на камере Обскура - главное, что в кадре. Для меня он сейчас самый интересный на Западе режиссер. Наверно, если б я работал в Армении, то, возможно, нечто в таком же русле старался бы воплотить. Мне близко все, что он придумывает.
- Почему именно в Армении?
- То, что, например, есть у Ивана Миколайчука в "Вавилоне", только украинец мог снять. "Тени забытых предков" мог сделать и армянин, и француз, не важно - человек такого уровня таланта. А вот тот юмор и атмосферу, которая возникает между двумя людьми определенной национальности в лучшем, талантливейшем выражении, надо только внутри иметь. Скажем, работа даже двух человек в Армении строится абсолютно по-другому. Они по делу никогда не говорят, все ля-ля, лю-лю, пятое-десятое. Совершенно другое существование актера в кадре - как в лучшем грузинском кино. Считаю, что в большинстве своем кино в СССР делалось в Грузии. Там достаточно замечательных фильмов снималось, а режиссеров у них целая отара. Сейчас в киномире много говорят про Педро Альмодовара и Ларса фон Триера, которые сломали привычные стереотипы. Но не всем такое кино нравится. А что Параджанов всем нравится что ли? Или Тарковский? Что за разговор?
- Как вы думаете: Параджанов вписался бы в нынешнее время?
- В любое время. В любой контекст. Он снимал на Украине, в Армении, после тюрьмы снял две картины, благодаря Грузии. Он ведь в тюрьме просидел четыре года. Во многих лагерях побывал. Сергей как раз человек с фантастической энергией, которая где угодно могла иметь реализацию. В тюрьме он, например, из разного мусора и всякой всячины делал коллажи. В музее Параджанова есть две тысячи таких экспонатов.-Вы когда снимали телевизионный фильм «Ночь в музее Параджанова», что-то новое для себя открыли?
- Когда я находился в Париже, Сергея в это же время там лечили во сне, и я не мог его посетить. Потом его увезли в Ереван, а через несколько дней он умер. И вот после этого я придумал сюжет с птичкой, порхающей у его коллажей в музее. Надеюсь, что снял его вещи так, как они бы ему самому понравились. Важно было визуально показать их так, чтоб сохранилась фактура. И даже музейщикам эта работа понравилось. Но я снял всего сорок заранее отобранных экспонатов, а там их тысячи. Думаю, что какой-то свой долг я Параджанову этим фильмом отдал. И когда в Польше его показывали, один критик сказал мне: чувствуется, что это коленопреклоненная вещь, в ней виден взгляд любящего и уважающего человека, взгляд совпадающий и участвующий.
- Вы сказали, что Параджанова лечили во сне?
- Да, в госпитале в Париже. Я позвонил туда, спросил, когда его можно навестить. Врач отвечает: "Вы можете прийти, но он спит". Я спрашиваю: "А когда проснется?" Мне говорят: "Он уже несколько дней спит". Ему сделали специальный укол, чтоб болей не было. Я перезвонил на следующий день - то же самое. Ну, а что я приду смотреть на спящего товарища? На третий день мне говорят: "Знаете, мы его уже увозим, частный самолет прибыл". А через три дня по новостям я вижу, как рассказывают о Параджанове, и комментарий критика очень печальный. Я позвонил своему приятелю, а он говорит: "Сережа умер". И у меня, не знаю почему, родился этот сюжет о его музее.
- А какое чтение вас увлекает?
- Почти никакое. Но недавно я начал перечитывать на ночь "Войну и мир". И это высочайший кайф. Человеку с хорошим воображением достаточно прочесть "Дом с мезонином" Чехова, где герой в финале спрашивает: "Мисюсь, где ты?" - и впасть в потрясение. А кому-то непременно надо собственными глазами увидеть, как человек попал под трамвай, только тогда он будет впечатлен. Мое воображение добавляет больше к любой замеченной мелочи, которая, обрастая деталями, наполняет внутренний космос, собственный микромир. Макрокатастрофы и дураку ясны, а вот эти мелочи роднят с миром и людьми. Был такой теоретик телевидения в Америке Маршалл Маклюэн, исследовавший эффект коммуникации, так вот он писал, что телевидение приобщает нас к происходящему в любой точке планеты, делает частью целого. Даже бомж, который сидит и смотрит, что случилось на другом конце планеты, понимает, что он не один. Не в несчастье своем, а вообще - не один в своих помыслах.
- И все же кино и телевидение трудно назвать "однофамильцами".
- По большому счету, они даже не родственники. Есть фильмы, которые можно смотреть по телевизору, но существуют картины, которым телеэкран противопоказан, полноту ощущений от них получаешь только в кинотеатре, где есть общее дыхание зрительного зала - как в театре на живом спектакле. А телевизор это "домашнее чтение", которое можно в любую минуту отложить. Я его не смотрю, но иногда щелкаю по дистанционке, раздражая домашних, потому что не могу пять минут выдержать одно и то же. Вместе с тем, телевидение отнимает у человека замечательные моменты одиночества, лишает его времени раздумий и даже отсутствия этих раздумий. Необязательно чтоб они были. Когда человек один, он сосредоточен, а там, по ту сторону линзы - общая тюрьма со своими законами. Одиночество полезно, если оно не вынужденное.
- Вы сняли две картины по Чехову, но и в других ваших фильмах присутствуют чеховские настроения разлитые в нынешней жизни…
- Может быть, сам-то я причину своих настроений не анализирую, художником движет эмоция. Но меня сильный человек на экране как главный герой не интересует. Человеческая слабость мне более понятна и если я воспеваю гимн, то слабому человеку. А что касается "Полетов", то можно ведь быть композитором, сочиняющим классическую музыку, и написать при этом эстрадный шлягер. "Полеты" шлягер моей биографии, будем считать, что удачный. Почему-то все думали, что я должен так и дальше продолжать.
- А вы помните, как появилась сцена в «Храни меня мой талисман», снятая в стиле реальной хроники, где задействованы Булат Окуджава, Михаил Казаков, известные пушкинисты?
- Я придумал, что в этот день в Болдино отмечается праздник, посвященный Пушкину, на который собираются известные поэты, артисты, литературоведы. В то время я больше всех любил Окуджаву, который, как выяснилось, ко мне тоже замечательно относился, поэтому мы довольно легко уговорили его сниматься. Ну а Казаков сам обратился через Янковского и Збруева: «Пусть Ромка для меня что-нибудь придумает». Сначала я сказал, что ничего подходящего нет, ну а потом сочинил для него документальную роль от первого лица, поскольку он действительно хорошо знает Пушкина. В сцене снимался еще доктор искусствоведения, работник Пушкинского дома в Петербурге Сергей Хомичев. Эта вечеринка была чистой импровизацией, заранее я предупредил только Окуджаву. Сказал, что когда Миша начнет говорить, надо будет ему перечить. И Булат сочинял весь текст на ходу, но мы плохо записали звук, и ему, бедняге, пришлось потом тонировать, что стало для него каким-то ужасом. Стихотворение с рефреном «Храни меня, мой талисман» он сочинил специально для фильма по моей просьбе: надо было, чтоб фраза, которая дала название картине, осталась в памяти зрителя. У меня где-то есть письменный вариант этого стихотворения не для печати, которое он закончил словами «Храни меня, мой Балаян».
- А чувство юмора вы, наверное, оттачиваете на съемках?
- Самыми веселыми у нас были съемки "Леди Макбет Мценского уезда". По инициативе оператора Паши Лебешева, большого гурмана и замечательного повара, мы переполовинили стадо баранов у местного сторожа. Снимали на Оке и декорацию построили прямо на берегу. В декорациях, по двору бегали куры, свинья. Потом я стал замечать, что со временем стая кур стала редеть. Оказывается, Паша решил, что отснятую натуру можно употреблять. Потом и свинью съели, специально придумав сцену, где Абдулов ее должен был зарезать. Но забавней другое. Паша прошелся вдоль Оки, увидел у соседского сторожа стадо овец в сто голов и подбил меня идти к нему торговаться. Мы пошли, дали сторожу сто рублей и почти каждый вечер в Пущино, в кабинете директора ресторана наслаждались приготовленной под Пашиным руководством бараниной. Кажется, 29 баранов за полтора месяца съели.
- Вам удалось изжить в себе хоть один недостаток?
- Да, из меня ушло много эгоизма. Снимая фильмы, о которых я уже говорил, я был очень большим эгоистом, больше думал о себе, чем о близких, семье, друзьях. А с актерами у меня всегда были хорошие отношения.
Валентина СЕРИКОВА
КИЕВ
Сергей ГОВОРУХИН: ДО И ПОСЛЕ
Я родился 1 сентября 1961 года в Харькове. В двухмесячном возрасте был вывезен в Казань, где в дальнейшем прошли мое детство, отрочество и юность. Однако сам факт рождения в европейском городе Харькове оставил неизгладимый след в моей душе. С тех пор меня неотвратимо влекла Европа.
Пробыв три дня в Греции, два дня в Германии и неделю в Израиле, полностью исчерпал интерес к европейскому образу жизни. С тех пор принимаю свою родину такой, какая она есть. То есть не принимаю совсем.
В 1978 году с горем пополам закончил среднюю школу, после чего, как ни парадоксально, поступил на факультет журналистики Казанского университета. В то время мне еще было невдомек, что рано или поздно, а точнее, во время выборов нового президента России, журналисты сумеют убедительно доказать, что вопреки сложившемуся мнению именно журналистика является первой древнейшей профессией в мире, и, скорее неосознанно, я оставил университет, попеременно работая сторожем, лаборантом, грузчиком.
Два года отслужил в Советской армии, куда призывался с самыми благородными намерениями, а демобилизовался с чувством глубочайшего отвращения.
В 1982 году поступил на заочное отделение сценарного факультета ВГИКа, где в течение шести лет у нас отбивали малейшее желание писать, хотя выданные по окончании дипломы красноречиво свидетельствовали о том, что отныне мы являемся литературными работниками. Не понимая, как можно быть работником в литературе, работал сварщиком, монтажником, прорабом, старателем на Севере.
В 1991 году в паузах между героической обороной Белого дома открыл строительную фирму, которой руковожу поныне, испытывая чувство глухого раздражения от предпринимательской деятельности и стыда за оборону Белого дома.
Член Союза писателей и Союза кинематографистов России.
Академик Общероссийской академии кинематографических искусств “Ника.
Автор сборника прозы “Мутный материк” и ряда публикаций в центральной прессе и журналах.
С 1994 по настоящее время в качестве военного корреспондента работал в зонах боевых действий в Таджикистане, Чечне, Афганистане и Югославии. Участвовал в тридцати боевых и трех специальных операциях. Удостоен нескольких боевых наград.
В 1995 году был ранен в Чечне, вследствие чего лишился ноги и веры в человечество.
В 1998 году дебютировал полнометражным художественно-публицистическим фильмом “Прокляты и забыты” (совместно с Инной Ванеевой) о современных войнах России.
Фильм удостоен Гран-при на 9-м фестивале неигрового кино “Россия” и премии “Ника” Российской академии киноискусств. Был выдвинут на соискание Государственной премии в области литературы и искусства за 1999 год.
В результате премию получил Никита Михалков, который на нее вообще не номинировался. И хотя правительство лишило меня публичной возможности отказаться от премии, я перестал отчаиваться после того, как Михалков назвал президента “Ваше Высокопревосходительство”, поскольку понял, что мне так все равно не сыграть.
В 2001 году на киностудии “Мосфильм” закончил картину “Сочинение на уходящую тему” об уходящей эпохе и том чудовищном мелкотемье, которое идет ей на смену. Был удостоен Премии города Москвы в области литературы и искусства.
Являюсь счастливым обладателем двух сыновей: Станислава и Василия, двенадцати и четырех лет.
Жить и умереть хотел бы в Москве. Предпочтительно от старости. Мечтаю стать лауреатом Нобелевской премии, поправив тем самым свое финансовое положение.
С детства твердо запомнил одно: спросят с тебя. С тем и живу.
С ДВАДЦАТИ ДО ВОЙНЫ
***
- Полгода я здесь в Москве, в сержантской школе служил. И вот утром поднимают роту, бежим по плацу злые, невыспавшиеся, а за частью дома, жизнь идет своя, привычная, нерасторопная такая... Постепенно зажигаются окна, еще разобрана постель, вечно подгорающая яичница... А перед глазами уставшие спины товарищей и окрики эти, которые, наверно, всю жизнь помнить буду: "Подтянись! Дистанцию держать!"
- Ну и что?..
- Так, ничего... Но, знаешь, странно, думал о домах, о свете незнакомых окон, а хотелось почему-то только одного, наконец, сесть в метро и услышать, вот как сейчас: "Осторожно, двери закрываются. Следующая станция Маяковская." Такое вот было представление о счастье...
- Бред какой-то...
- Да, наверное... Не знаю. Бред, конечно...
***
Как небольшая воинская часть представляется мне наша литература.
На трибуне генералы: Пушкин, Чехов, Блок, Гроссман, Пастернак...
В строю рядовые: честные, одержимые, талантливые. Неталантливых здесь нет и потому эта часть небольшая.
Вглядываюсь и пытаюсь хотя бы в крайней шеренге отыскать себя, но тщетно. Я еще допризывник.
***
Представьте себе как чудно утонуть в пуховой перине, окунуться в огромную пуховую подушку и увидеть сон. В это время в доме должна быть хорошо протоплена и чуть потрескивать печка, и тогда вам приснится...
... жаркий июльский день. Поле, непременно, васильковое с хоралами кузнечиков в примятой траве. Облака в заводи тихой реки...
...или дом, где так давно не был. С домашними пирожками, вишневым вареньем и еще тысячей невообразимых вкусностей. И, конечно же, мама - единственная женщина...
... или женщина, которая, как ни странно, вас понимает. Красивая и добрая...
И, вообще, вам приснится так много хорошего, что совсем не захочется просыпаться.
А проснувшись...
За окном то ли зима, то ли весна: черный грязный снег, стаи воронья на полях и такая же грязная, вечно размытая дорога...
За дорогой неумные разговоры, дрязги, бесконечные споры, недомолвки, тоска...
А вы говорите: обломовщина...
***
Русские художники счастливый народ.
На западе пишут на компьютерах. Но о чем? Кругом достаток и стопроцентное счастье.
Нам же стоит отдернуть занавеску и уже рассказ: нищета, безверие, хамство, попранные идеалы, фальшивые истины... Только пиши.
Что-то не пишется - есть хочется.
***
Вот и дожил Каганович до девяносто шести.
Как-то попытались взять у него интервью. Приехали на Фрунзенскую набережную, позвонили в дверь.
Долгие старческие шаги в прихожей, надсадный кашель, напряженно-придушенный голос:
- Кто?
- С телевидения, Лазарь Моисеевич. Хотели бы взять у вас интервью.
Томительная пауза. Проворачивание бесконечных замков и открывающаяся на ширину цепочки дверь. В дверном проеме дряблая, твердо сжимающая кукиш, рука. Вот вам! Вот! В полумраке коридора детская блаженная улыбка обезумевшего палача.
***
Сколько мы переврали за эти годы, как исковеркали себя, свою историю, какими благими лозунгами прикрывались и, наконец, вывели абсолютную величину: достаток!
И сразу стало предельно ясно и осязаемо то, ради чего требовалось прожить целую жизнь и умереть, так и не получив ответа.
***
Не верьте, тысячу раз не верьте в дневники писателей. Дневники писателей - химера. Мы очень хорошо знаем себе цену и очень точно просчитываем посмертную значимость. Эти сокровенные записки для вас, дорогие потомки.
Это будет написано небрежно, но разборчиво, перечеркнуто, но прочитываемо, спрятано, но не искусно.
Дневники писателей дышат грядущей публикацией.
***
Я стоял на пороге чужой беды. Я переступил этот порог и вошел в комнату, исполненную дыхания смерти.
В этом доме я вырос. Сюда я приходил, когда некуда было идти. Его больше нет.
Уходят не просто близкие - уходит послевоенное поколение, на которое мы так рассчитывали. Поколение самых счастливых - оно вдруг стало уходить раньше и чаще военного. Что это? Незащищенность нервной системы? Смятение перед надвигающейся эрой равнодушия?..
Мне трудно жить настоящим, вряд ли ужиться в будущем, а прошлое покидает меня...
***
В детстве мы с мамой ходили в сад "Черное озеро". Сад начинался аркой-полусводом с углублением внутри. Мы расходились по разные стороны арки и я тихо произносил: "Мама..." И еще что-нибудь. И мама отвечала мне: "Сынонька..." И еще что-нибудь.
И словно через загадочный усилитель доносила арка наши голоса.
Арка та цела. Мы далеко. Говорим по телефону, что-то кричим друг другу. Дальше-то что будет?
ПОСЛЕ...
***
Безжалостный закон войны в числе ее калек.
Убить могут сразу, в первую минуту боя. Можно погибнуть иначе. На разрушение человека, превращение его в калеку война отпускает себе паузу порой длинною в жизнь.
Сначала тебя калечат психически, заставляя бить ножом, стрелять на поражение, вжиматься в землю при разрыве стодвадцатимиллиметровой мины и хоронить, хоронить... И вот когда ты уже находишься у черты здравого смысла - тебя добивают физически.
И вдруг декорации стремительно меняются: мимо тебя спортивные "доджи", женщины на умопомрачительных каблуках, шлейф дорогого парфюма... Мимо тебя здоровые, предприимчивые, непроницаемые...
И ты на обочине: опирающийся на костыли, хрипящий простреленными легкими, чужеродный...
В добрый путь, сынок.
***
После выхода фильма "Прокляты и забыты", нам говорили: эти ваши раскатанные гусеницами тела, убитые, раненые с оторванными ногами - безвкусица, дурная эстетика...
Что ж, значит и все мы, искалеченные, убитые войной, кто физически, кто нравственно - тоже дурная эстетика.
Я вдруг стал стесняться третьего тоста. Третий поднимают стоя и молча. За невернувшихся. Я стал стесняться своих погибших. Они не нужны этой стране. Может потому, что погибли просто и обыденно, приняв пулю на вздохе, подорвавшись на противопехотоной мине, явив миру перекореженные обрубки тел и простреленные навылет черепа.
Я стал чаще задумываться об эстетике, не замечая как они бесприютно смотрят на меня с небес...
***
И вдруг такие разные и непохожие краски земли в иллюминаторе сменились одним серо-песчанным цветом: начался Афганистан.
В вертолете напротив меня сидел немолодой, с рубленными морщинами лицом, афганец и улыбался. Он летел на свою грязную, убогую, нищую, истерзанную двадцатилетней войной, родину и был счастлив.
Он летел домой.
***
- Витька Ланской где лежит?
- На Донском.
- В земле или в урне?..
Вот, собственно, и все. Для чего же мы проживаем такую долгую сложную жизнь?
***
Казалось на берегу океана можно жить вечно: легкий морской бриз, шум прибоя, по вечерам на террасе, кутаясь в длинную вязанную шаль с кистями, ты пьешь холодное красное вино, куришь, молчишь, распятая величественностью окружающего мира, россыпью звезд на небосклоне...
Все так. И не так. Мешает офорт на стене.
На офорте средняя полоса России: голые мокрые сучья берез, черные сжатые поля до горизонта, воронье над полями...
Безвкусный кустарный лубок, сунутый при отъезде в чемодан, видимо по недоразумению, и сейчас закрывающий пятно на обоях. Потом обои поменяют, а офорт выбросят за ненадобностью. Водрузят на его место виноградную лозу или что-нибудь из эпохи раннего возрождения в густо позолоченном багете.
А где-нибудь в осенних лесах под Смоленском, кутаясь в воротник бушлата в предрассветном тумане, можно слушать поднимающихся из кустов вальдшнепов, ощущать под ногами тяжесть высокой, пересыпанной багровыми листьями, росной травы и думать о сотворении мира.
Ружье в этот момент должно быть опущено стволами вниз - зачем тебе ружье - ты ни в кого не собираешься стрелять. Ты пришел сюда побыть один на один с самим собой или со старинным верным другом, которой сам не терпит суеты.
В рюкзаке за твоей спиной переспелые антоновские яблоки, круг полтавской колбасы, початая бутылка водки, россыпь, позвякивающих о граненные стаканы, патронов. Это очень важно, где и из чего ты пьешь, кто сидит напротив тебя на поваленной осине и помешивает угли в догорающем костре.
И раскуривая отсыревшую папиросу от дымящихся углей, ты, как никогда, остро понимаешь, что, по-настоящему, был не так уж часто счастлив в этой жизни. Может быть, только сегодня.
На берегу Атлантического океана, под мерный шум прибоя я пью виски двенадцатилетней выдержки и думаю об осенних лесах.
Уезжая, я забираю офорт с собой.
- Зачем тебе эта безвкусица? - Спрашивают меня.
Что я могу ответить. В прожитой жизни было всякое. И плохое и хорошее, а остались только осенние леса, стук молотка путевого обходчика в стылом тумане на забытом богом полустанке и ощущение нищей, истерзанной переборами хмельного баяниста, сиротливой моей родины, которую уже ни на что не суждено променять.
***
Город-призрак. Город, которого нет. Грозный.
В первую войну исступленно смотрел как досылаются в ствол снаряды и резко бросает руку охрипший, с перемотанным полотенцем горлом старший лейтенант:
- Батарея! Беглым огонь!
А с неба, ложась на боевой разворот, заходила четверка штурмовиков...
Так убивали город.
В этом городе выросли дети, которые никогда не видели других городов. И этого не видели. Дети, выросшие в руинах...
Потом городу дали передышку. На три года. От войны до войны. Вернулись и уничтожили окончательно.
Я вновь в этом городе со свежевыкрашенными табличками на несуществующих улицах... Меня привела сюда война. Из этого города она когда-то отправила меня в безнадежное плавание по медсанбатам и госпиталям. Я выжил и вернулся. Для чего?
Еду на "броне", настороженно прощупывая взглядом зияющие дыры чердаков, входные отверстия тяжелых гаубиц, обвалившиеся перекрытия... Я здесь чужой. Мой автомат снят с предохранителя.
Иногда на домах попадаются надписи: "Здесь живут люди". Это неправда. Здесь, за разрушенными заборами, под пробитыми снарядами крышами давно никто не живет. Живут за теми, обтянутыми полиэтиленом, окнами под нависающими с верхних этажей обломками стеновых панелей... Сколько их - этих окон? Пять, шесть, десять. На квартал.
Останавливаемся на перекрестке, пропуская колонну бронетехники соседнего полка. На выгоревших зеленых воротах нетвердой детской рукой написано: "Это мой дом. Все будет хорошо. Света".
В нескольких местах безжалостно рвут буквы пулевые отверстия...
Стоим долго. Наконец, трогаемся, едем дорогами Чечни, стреляем, умираем, возвращаемся домой. Дома все близко и, по-особому, дорого после долгих скитаний. Привычная чашка, пепельница, складки от утюга...
Ночью в окне висит луна, я лежу, положив руки за голову, не сплю. Не хватает привычного эха канонады вдалеке. И еще что-то все время тревожит меня...
Я думаю о Свете? Где она? Жива ли? Все ли у нее хорошо? Так проходят несколько дней и ночей. Я думаю о Свете. О ее отчаянной попытке быть счастливой, выраженной в одновременно вызывающей и беспомощной надписи на воротах. О том, сколько горя принесла война. И ей и мне. И еще тысячам таких, как мы.
Перед сном я сижу у постели своих сыновей. Они уже спят и потому я могу сидеть возле них долго, не стесняясь своей любви. Я поправляю на них одеяла и думаю о Свете. Мне кажется, что она тоже моя дочь, с которой нас временно разлучила война.
Я так часто думаю о ней, так одержимо желаю ей счастья, что уверен - моя энергия счастья не могла не воплотиться во что-то осязаемое: у нее дом с настоящей, выложенной изразцами печкой и в этом доме все хорошо. Хотя бы потому, что он далеко от войны. Я так настойчиво убеждаю себя в ее счастье, что впервые за эти дни прихожу к согласию с самим собой.
Засыпаю успокоенный. Ненадолго...
|
|
